Лавина

107868633_2[1]
— Отбушевал первый осенний шторм и затих, будто устыдился собственной ярости. Не гудит взбаламученно воздух, не грозит птицам бедой. Не стонут под ветром деревья, не жалуются возмущенной листвой, не защищаются ветками от порывов. Не мечутся в испуге звери, притихли, прислушиваются к тишине. Природа замерла, привыкая к спокойствию и миру… Нашей семье спокойствие будет обрести труднее.
Голос короля сел и на последних словах прервался. Виллем-Александр наклонил голову, чтобы скрыть подступившие слезы. Облаченный в черное, он, глава небольшой европейской монархии, выступал с прощальным словом за трибуной, одетой в траурного цвета велюр.
На треноге стоял портрет улыбающегося, молодого мужчины, а рядом – его гроб. Непостижимая, противоестественная комбинация. На крышке покоились венки из торжественных, белых лилий, перевитых лентами цвета девственно-нетронутого снега. Такой чистый, ослепляющий снег бывает только в горах, которые манят к себе молодых и отважных, чтобы погубить. Концы лент свисали по бокам – бессильно, неподвижно, словно руки, в которые никогда больше не вольется жизненная энергия.
Церемония проходила в старом храме, где по традиции отпевали членов королевской фамилии и хоронили тут же, в усыпальнице. Народу собралось немного — только семья и самые близкие друзья. В первом ряду – мать покойного, вся в черном, с бледным лицом и темными тенями вокруг глаз. Жена, теперь вдова, одета символично: в черное платье  с белым рукавом – воспоминание о свадьбе и знак вечной верности. Лучший друг Флориан сидел сзади, приложив ладони к глазам, задержав дыхание, чтобы не всхлипнуть. Ни репортеров с камерами, ни любопытных зевак – редкий случай, когда семью оставили в покое.
Король умолк, и внутри зала воцарилась тишина, которую страшно было нарушить малейшим шевелением или даже биением сердца. Тишина, унеслась под высокий, острый купол храма и замерла, будто ожидая чего-то.
Ответа на вопрос – почему? Он никогда не будет получен.
Плакали и женщины и мужчины. Молча. Король сглотнул, чтобы убрать комок из горла. Глубоко вздохнул, поднял голову. Глаза резанул контраст: черные одежды на людях и белые гирлянды на стенах храма. Все остальное как в тумане — серое и неважное.
Виллем-Александр посмотрел дальше — на высокое витражное окно в противоположной стороне. Оно сверкало цветными стеклами, которые смотрелись неприлично весело в траурной обстановке. Но их неуместного разноцветия монарх не заметил. Он потихоньку кашлянул и продолжил:
— Так и я. После шторма неверия, обид и возмущения возвращаюсь постепенно к обычной жизни. Которая никогда не будет такой, как прежде. Когда был жив мой брат – принц Йоханн-Фризо. Всего сорок четыре года прожил он, слишком мало, чтобы подводить итоги, — с трудом проговорил Виллем-Александр и надолго замолчал.
… Королевская семья прибыла в австрийский Лех на два дня отмечать Пасху. Прибыли в полном составе: мать Беатрикс, недавно отказавшаяся от трона в пользу старшего сына, ее трое детей с домочадцами. Собираться вместе удавалось нечасто, но на два главных праздника года Рождество и Пасху — обязательно. Эти дни святые не только для церкви, но и для семьи: откладывали дела, работу, церемониальные обязанности и – выезжали на природу отдохнуть от забот, связанных с цивилизацией.
В высокогорной альпийской деревне семья имела просторное шале, ловко вписанное в местный ландшафт, обставленное со скромной роскошью. Не теми классически добротными, но слишком старомодными вещами, как в их дворцах на родине — в маленькой стране у мутного, северного моря. А экологичной, грубовато сколоченной, деревянной мебелью, создающей уют именно непритязательной простотой. Здесь не требуется производить впечатление, удивлять глаз изысканностью. Глупо было бы создавать ультра-современный интерьер в доме, стоящем среди вековых елей и снега.
Фризо был страстным любителем скоростного спуска по заснеженным горным трассам. Настоящим фанатиком. Вся семья с увлечением занималась горнолыжным спортом, но он выделялся на общем фоне. В последнее время увлекся экстремальным спуском с особо крутых вершин – почти вертикально отвесных, где снег держался каким-то чудом.
Ни опасность попасть в лавину, наткнуться на острый выступ, сделать неверное движение и кувыркнуться через голову не останавливали Фризо. Наоборот, именно там, на непроторенных дорожках, часто в запрещенных местах испытывал настоящее удовольствие. Рискнуть и победить – вот ради чего стоит ехать в горы.
Горы – это магнит для успешных, по-хорошему самоуверенных, сильных духом людей. Слабак сюда не поедет, потому что испытания на грани ему не по плечу. Дурак тоже не поедет, потому что горы не прощают глупости. Они просты и одновременно жестоки, как сама природа. Нет, сама жизнь. Здесь дороги ошибки, но если преодолел страх, вознаграждение велико. Не в материальном эквиваленте, горы материального не любят. Здесь другое в цене – характер, который обнажается до самой мелкой черточки, как тело до самой мелкой косточки при рентгене.
Жизнь отпрыска королевской фамилии, по определению, предсказуема, размеренна и спокойна. Слишком скучна, если ей не сопротивляться, плыть по течению, исполняя предписанные протоколом обязанности заместителя короля. Как средний брат из трех, принц Фризо был «запасным» вариантом, первым наследником короны после старшего брата. До тех пор, пока у того не родились собственные дети.
Тогда Фризо вздохнул с облегчением. Для него статус, полученный по праву рождения, никогда не был важен, даже тяготил. Он не пользовался привилегиями, ненавидел публичность. Стремился вести насколько возможно «нормальную» жизнь,  оставаясь в тени на светских приемах и торжественных мероприятиях. Или вообще их игнорировал, если это выглядело не более, чем забывчивость.
Не давал интервью. Ненавидел досужих журналистов, как лев ненавидит пускающих слюни гиен. Не любил попадать в камеру, чтобы не появляться в репортажах о жизни «селебретиз» и в бульварных новостях. Из-за крайней, почти маниакальной закрытости его как-то заподозрили в гомосексуализме. Но даже абсурдные домыслы репортеров не заставили его переступить через характер и выйти на публику с объяснениями.
Они ничего не знают о нем и – хорошо, пусть подпитываются собственными фантазиями. Когда-нибудь надоест, и о нем забудут. А чтобы поменьше напоминать о себе на родине, принц уехал работать в другую страну. Он не пользовался семейным состоянием, самостоятельно зарабытывал на жизнь, стремился поменьше зависеть.
Кажется, ему доставляло удовольствие поступать вопреки протоколу и общественному мнению, которые попытались даже вторгнуться в его личную жизнь. Когда собрался жениться, Кабинет министров его предупредил — из-за ошибок прошлого эту девушку нежелательно принимать в королевскую семью. Но прошлое – это призрак, который не существует в настоящем, знал Фризо. И сыграл свадьбу. За что Кабинет специальным постановлением лишил его звания «принц» и права на корону.
Фризо ничуть не расстроился — привык сам решать за себя, расставлять приоритеты. Он был счастлив с Мейбл. То, что потерял право называться принцем, волновало меньше всего, наоборот, принесло чувство освобождения. Теперь его оставят в покое. Не будут приставать участвовать в нудных, официальных церемониях, приглашать разрезать ленточки или стягивать полотно с ново-возведенных памятников. Непродуктивная трата времени, которое можно провести с большей пользой – с женой и детьми.
В Австрию они впервые взяли с собой дочерей-погодков Анжелик и Викторию. В шале им отвели целое крыло, состоявшее из двух спален и гостиной. Семья ввалилась туда шумной, весело-болтливой компанией – румяные от мороза, оживленные от длинного путешествия, которое преодолели сначала на самолете до Инстбрука, потом на вертолете до Леха.
В нос ударил горьковато-свежий аромат сосны, который не выветрился за год со дня постройки. Наверное, так пахли только что спущенные на воду фрегаты — морским ветром и авантюрами.
Гостиная была обставлена в стиле старинного, зажиточного, деревенского дома, без металла и пластика — только некрашенное дерево. Мебель основательная, будто вырубленная одним топором, и самая необходимая: низкий столик между двумя диванами, в углу тумбочка, у стены шкаф, два кресла.  В глубине комнаты – обшитый досками камин, где гулко гудел огонь и весело щелкали поленья.
По правую руку – два окна от пола до потолка с выходом на балкон, тянувшийся вокруг постройки. По левую руку стена, где – ни картин, ни часов, ни памятных безделушек, чтобы не нарушать атмосферу сказочной, лесной избушки. Если дать волю воображению, легко представить – это жилище тех самых гномов-лесорубов. Они отлучились за дровами для камина, скоро вернутся и начнут рассказывать сказки про Белоснежку.
Цветовая гамма интерьера выдержана в двух тонах, очнь удачно сочетавшихся друг с другом: бежевый и бордовый. Диваны и кресла обиты плотным катоновым полотном с добавлением шелка – для приятности ощущения. Подушки и пледы – для тепла и уюта. Светлые гардины раздвинуты и  собраны в складки у рам, чтобы не загораживать покрытые вечным снегом горы.
На полу разлегся огромный, с высоким ворсом, марокканский ковер ручной работы. Наступишь на него босой ногой и ощутишь живое тепло — свойство, особенно ценное при наличии детей в доме. Этот чудо-ковер не только придавал гостиной комфортно-домашний вид, но и делал излишним подогрев пола.
Из-за празднично-яркого солнца за окнами, показалось, что внутри сумерки. Фризо провел пальцами по стене, щелкнул выключателем верхнего освещения. Диагонально встроенные в потолок  лампочки засветились, рассеив пасмурную темноту.
Новоприбывшие хозяева наполнили гостиную жизнью. Распаковывать чемоданы не поспешили, оставили на ковре, разошлись кто куда. Фризо повесил куртку на вешалку в виде оленьих рогов – искусственных, конечно. Начиная с отца Клауса, мужчины в семье охотой рук не марали, в Африку на сафари ездили из туристического любопытства, а не чтобы потешить охотничий азарт. Правда, дед Бернард во времена молодости любил проявить вооруженное превосходство над крупным зверьем – львами и слонами, но потом оставил кровавое хобби и даже организовал фонд защиты животных.
Потерев озябшие руки, Фризо направился к дивану и сел в углу – между подлокотником и спинкой. Диван оказался мягче, чем он предполагал — долго погружался в сиденье, будто проваливался в пух. Колени поднимались, поднимались и остановились, когда достигли уровня груди. Сидеть оказалось удобно. Более того, расслабляюще-комфортабельно. Фризо раскинул руки по спинке и незадумчивым взглядом  окинул пространство, в котором предстояло провести пасхальный уикэнд.
Три его любимые девочки занялись делами, которые  посчитали самым неотложным. Сняв стильную, короткую – до талии, курточку, Мейбл подошла к зеркалу оглядеть себя. Она была одета в голубые джинсы, гладко сидевшие на ее по-юному хрупкой фигуре, и облегающую кофточку с длинным рукавом. Повернувшись к зеркалу одним боком, потом другим, она пару раз провела руками по животу, проверяя наличие жира.
Совершенно зря. Насчет лишнего веса Мейбл могла не беспокоиться: жировых складок в виде спасательного круга на талии не наблюдалось, даже намека. Оценив состояние фигуры, она удовлетворенно кивнула, но интереса к себе не потеряла. Нагнувшись к зеркальной поверхности, занялась критическим разглядыванием лица. Достала косметичку и стала помахивать кисточкой по щекам и лбу, создавая идеальный цвет.
Усевшись на колени, Виктория с деловитым видом что-то искала в собственном чемодане, который был уменьшенной копией родительского. Она перекладывала вещи с места на место и настолько увлеклась, что, начав раздеваться, на полпути забыла о пальто и так и осталась сидеть с одним неснятым рукавом. Он, повидимому, ей не мешал.
Старшая Анжелик, едва освободившись от верхней одежды, улеглась животом на ковер и уткнулась в книгу.
Почувствовав себя немного заброшенным, Фризо спросил:
— Что читаешь, Анжелик?
Девочка не ответила. Кажется, не расслышала. Фризо повторил:
— Алло, Анжелик! Что читаешь?
Услышав свое имя, она повернулась. Но взгляд был рассеянным, чуть удивленным, будто она витала где-то в другой стихии и еще не вернулась. Посмотрела на отца, быстренько вскочила и, не забыв захватить книжку, с разбега прыгнула на диван, от чего по его поверхности прошла волна.
— Пап, а змея знает, что она скользкая?
Вот он – детский вопрос, на который взрослый не сразу ответит.
— Ну… что скользкая может и нет, а что ядовитая знает точно.
— Да, иначе не бросалась бы на людей и зверей, — мудро заключила Анжелик и тут же перескочила на другое. — А по-моему компьютеры не так умны, как нам кажется.  Они только нули и единицы используют. По-моему, если бы пользовались всеми цифрами, считали бы еще быстрее.
— Невозможно. Они пользуются двоичной системой. Но это слишком сложно для понимания. Лучше расскажи, что за книжку читаешь?
— Очень полезная. Называется «Как это работает». Там любопытный,  лохматый мамонтенок ходит, задает всем вопросы. Если хочешь, дам тебе почитать, когда сама закончу.
— Не надо, спасибо. И что интересного ты узнала?
— Что застежка-молния устроена по принципу египетских пирамид. Когда зубчики застежки цепляются друг за друга. Вот так.
Она растопырила пальцы обеих рук и воткнула их в промежутки. Но и эта тема быстро прискучила. Анжелик обняла родителя за шею, спросила:
— Когда мы пойдем на лыжах кататься?
— После ланча. Буду  учить вас с Викторией делать «пиццу».
— Ха-ха! Ой, смешно. Мы что, пойдем пиццу готовить на лыжне? Это же невозможно! От бабрекью весь снег растает, – проговорила Анжелик с  поучающей интонацией. Точно с такой интонацией она недавно объясняла щенку Лорду, залезшему передними ногами в миску: молоко надо пить, а не топтать.
— Нет, «пицца» — это прием для начинающих лыжников. Когда будешь спускаться с горы, прежде всего должна научиться тормозить и правильно падать.
— Как это – правильно падать? – непонимающе спросила девочка и хихикниула. – Разве этому надо учиться? Каждый умеет падать. Это же происходит само собой. Произвольно. Вот так.
Маленькая непоседа соскочила с дивана, коротко подпрыгнула и, подогнув колени, боком упала на ворсистый ковер, спрятав в него лицо. Полежала секунду и словно кукла-марионетка — без малейших усилий вскочила, снова забралась к отцу под бок.
— У тебя хорошо получилось, — похвалил он. — Только когда стоишь на крутом склоне, произвольно падать опасно. Скатишься вниз и разобьешся. Потому горнолыжников учат, прежде всего, правильно падать. Не вперед и не вбок, а на попу.
— Ха-ха! – развеселилась Анжелик, услышав про «попу». Закинув голову, она открыла рот, где не хватало двух передних зубов, и стала хохотать, немного преувеличенно и очень задорно. Отсмеявшись, обратилась к сестре: — Слышала, Виктория? Ты должна уметь падать на попу, а не носом в снег, как ты обычно делаешь.
— Ты сама сначала научись, — невозмутимо парировала младшая. Она давно привыкла к попыткам Анжелик изобразить из себя командира только по праву возрастного старшинства. Виктория обладала не менее самостоятельным характером и не терпела насмешек. Молодец, умеет за себя постоять, отметил Фризо. В жизни обязательно пригодится.
Поучить сестру не удалось, но Анжелик не огорчилась. Она вытерла щеки, будто плакала от смеха, и снова повернулась к отцу.
— А потом, когда научимся падать?
— Потом будем учиться правильно тормозить. Съезжая с горы, развиваешь большую скорость. Необходимо уметь вовремя затормозить. Это посложнее, чем падать.
— Посложнее, потому что надо делать «пиццу»? – спросила девочка и снова засмеялась. Просто, без причины. Потому что хорошее настроение. Вокруг – самые дорогие люди, впереди – приключение.
— Совершенно верно, — подтвердил отец. — Для этого следует соединить концы лыж углом, как бы образуя кусочек пиццы. – Фризо показал, сделав плоскими ладонями угол.
— Понятно. Ну ладно, пойду разбирать свои вещи. – Непоседливая Анжелик чмокнула папу в щеку, спрыгнула с дивана и направилась к своему чемодану. — Мне мама купила лыжный костюм голубого цвета с желтыми полосками по боками, а тебе какой? – спросила она, проходя мимо сестры.
— Не помню. Сейчас посмотрю. Зато у меня рюкзак, как у Барби, — похвалилась Виктория. Подняв ярко раскрашенный рюкзачок, она продемонстрировала его особенности: — Вот, видишь? Здесь розовая молния, а здесь собачка висит…
— У меня тоже такой есть, — парировала Анжелик. – Только вместо собачки – медвежонок. Я его Гризли назвала.
— Ну и глупо. Гризли – это не имя, а общее название. Имя нужно придумать другое. Например, Ганс. Так зовут шофера, который нас в школу отвозит.
— Почему это мой мишка должен называться Ганс?
— Потому что наш Ганс похож на медведя: у него длинные, черные волосы и борода. Вылитый медведь-гризли, я их по Дискавери видела.
— Ха-ха-ха! – засмеялась Анжелик. Доводы показались убедительными, но нельзя же соглашаться с Викторией. Так недолго авторитет старшей сестры потерять. – Ничего он не похож. Только не на медведя. Нет, скорее на… на… – девочка задумалась, побыстрее соображая, на кого же похож шофер Ганс. — … на Синтерклааса. У него тоже борода, только белая.
— Ой, ну придумала, — с эдаким высокомерным возмущением пожилой, ворчливой женщины произнесла младшая и комично всплеснула руками. – Лучше бы ты сказала – на Черного Пита, и то больше подходит. Я свою собачку Тесса назову, а когда у нее родятся щенята…
У девочек завязался разговор о подходящих именах для медвежат и собачек. Разговор для обеих оказался чрезвычайно важен: они отвлеклись от других дел и принялись с энтузиазмом доказывать собственную правоту, не слушая оппонента.
Фризо улыбнулся. Дочки – красавицы, в мать. И в интеллектуальном плане развиты отлично. Сыграли роль гены обоих родителей. Фризо окончил два университета, занимал престижную должность в британской статистической компании. Мейбл до свадьбы работала парламентским корреспондентом в Брюсселе, сейчас пишет статьи для «Дейли Миррор».
Родители давно решили: когда дети подрастут, отправятся учиться в Оксфорд. Университеты на родине тоже считаются одними из лучших в мире, но там мешает фактор принадлежности к самой известной в стране фамилии. Вольное или невольное любопытство сокурскников будет только нервировать неокрепшую психику Анжелик и Виктории. Незачем им дополнительный стресс, иначе пострадает учеба.
Обучаясь в старейшем мировом университете, они будут чувствовать себя на равных с другими студентами. Без пресса общественного мнения и контроля, который постоянно сопровождал Фризо.  Пусть его дети учатся поступать по своему усмотрению, а не следовать кем-то придуманным протоколам. Привыкают рассчитывать на себя, а не требовать специального обхождения по праву монаршей крови. Привилегия – расплывчатое понятие. Это как на дороге, когда выезжаешь с правой стороны: имеешь преимущество, но надо ждать, когда тебе его предоставят. Значит – зависишь от других. Этого Фризо не любил.
К тому же постоянное место жительства семьи – в Британии, пусть там и образование получают. Потом сами решат – где жить и работать. Выбор велик: в Америке, Европе, Китае. Или на родине. Главное для дочек – стать самостоятельными, а не рассчитывать на фамильное богатство.
Фризо слишком хорошо знал об опасности незаработанных денег. Они развращают волю, портят характер. От безделья люди, особенно молодые, не имеющие иммунитета к соблазнам, начинают творить глупости. Примеров масса. Самый красноречивый – та слабоумная блондинка, наследница гостиничного бизнеса: на весь свет прославилась дурью, которой еще и гордится.
Нет, он не допустит, чтобы дочери росли избалованными наследницами миллионов. Сам прошел дорогой «избранных» и не в восторге. Желал детям «нормальной» жизни. Пусть учатся зарабатывать трудом, по примеру  родителей. А если когда-нибудь захотят стать героинями светских сплетен, то… – мысль не закончилась,  растворилась в начавшем дремать сознании.
Мягкость дивана подействовала расслабляюще. От полулежачего положения и каминного тепла, ласково проникшего под одежду,  тело размякло. Веки отяжелели и сомкнулись.  Голова начала падать назад и, не найдя поддержки, дернулась.
От того Фризо очнулся. Тряхнул головой, поправил сползшие очки, протер ладонями лицо, как бы умываясь. Лениться не входило в планы, много дел впереди. Не без усилий выбравшись из ласковых объятий дивана, подошел к жене.
Мейбл, улыбаясь, рассматривала фотографии на ай-фоне последней модели, которую можно было купить пока что только в Америке. Вообще-то, по молчаливому договору, они не приобретали новейшие вещи только чтобы иметь то, чего другие не имеют — ради показухи. Ай-фон – другое дело, это роскошь практического применения.
Заглянув через плечо, Фризо коснулся губами ее виска.
 — Какое у тебя расписание на сегодня?
— Отдохнем часок после перелета, а то у девочек голова заболит от перевозбуждения, – ответила Мейбл и показала на экран телефона. — Смотри, какие у нас детки замечательные. Вот здесь Анжелик приподняла ногу, вставая на лестницу, но засмотрелась на Амалию и промахнулась со ступенькой. Вот Виктория по-деловому шагает к вертолету. А здесь ты меня подкараулил, когда я в самолете дремала, без косметики. Как по-твоему, я бледно выгляжу?
— Ты выглядишь как всегда, самой обаятельной женщиной на свете. Даже когда спишь, или без косметики, или устала, – приглушенным голосом произнес Фризо. По сдержанности характера, он нечасто делал комплименты, а если делал, то искренние.
Мейбл знала. Она повернулась к мужу лицом, приобняла за плечи.
— Спасибо, милый. Хочу, чтобы ты помнил: я очень счастлива с тобой.
И замолчала.
Фризо тоже молчал. Только смотрел в темные, глубокие глаза Мейбл, где отражались крошечные лампочки, разбросанные как звезды по небу-потолку. Из-за этих глаз он пошел на конфликт с Кабинетом министров. Какая ерунда! Ради любимой он бы с целым миром повздорил.
Мейбл и это знала.
— После ланча пойдем с девочками кататься, мы с Максимой договорились. Они тоже решили сначала прийти в себя и немного акклиматизироваться.
— Хорошо,  я на горе в ресторане буду вас ждать. Сейчас отлучусь, ненадолго. Мы с Флорианом договорились встретиться. Он здесь уже два дня. Сказал, что нашел замечательный склон, крутой, но безопасный. Здесь недалеко, чуть в стороне от зеленой лыжни.
— Ах, Фризо. Почему бы не кататься там, где все?
— Там, где все, неинтересно, слишком много народа, — негромко, но твердо сказал Фризо. —  Не люблю, когда мешаются под ногами. Того и гляди наткнешся на неопытного горнолыжника или, еще хуже, ребенка. Кого-то поранишь, придется выплачивать компенсацию. Если узнают наше происхождение, меньше чем  миллионом  не отделаешься. Потому приходится выискивать уединенные тропы. Ты не переживай, я удачливый. Ничего не случится, обещаю.
— Хорошо, Фризо. – Мейбл согласилась, но в душе забеспокоилась. Она знала любовь мужа к экстремальным спускам, но никогда не возражала. Бесполезно. Фризо – принц крови, не терпит, чтобы ему навязывали мнение. – Только, пожалуйста, не забудь взять с собой бипер и антилавинный мешок.
— Конечно.
— Не хочешь остаться с нами на ланч?
— Нет, перекушу в кафе на вершине.
Переодевшись в утепленный спортивный костюм, подчеркнуто мужской — черный с желтыми полосами на карманах, Фризо поцеловал дочерей и, захватив лыжи, вышел за дверь.
После приглушенного света гостиной, сверкающее весеннее солнце ударило в глаза. Снег, лежавший на склонах и вершинах, усиливал его яркость, переливался алмазным сиянием. Глаза не выдержали двойного испытания, зажмурились от света и снега. Фризо опустил со лба защитные очки, сделанные на заказ — с диоптриями и затененные, и двинулся к фуникулеру.
На промежуточной посадочной станции народу было немного: две девушки в одинаковых, блестящих комбинезонах на стройных фигурках и низкорослый мужчина в возрасте «за пятьдесят». Девушки были слишком ярко накрашены, будто среди дня собрались в ночной клуб на танцы. Они без конца хихикали и заискивающе поглядывали на мужчину. Тот, довольный вниманием, ощупывал их жадными глазами, иногда приподнимал верхнюю губу в качестве улыбки. Разговаривали на незнакомом, твердозвучащем языке. Из Восточной Европы, догадался Фризо.
Когда подъехала миниатюрная кабинка с желтыми стеклами по кругу и диваном на двоих, девушки напряглись. Обменялись злобными взглядами. Собрались подраться за право ехать вместе с мужчиной? Чтобы не допустить потасовки, он предусмотрительно взял одну из них за локоть и сунул внутрь. Второй пришлось дожидаться следующей кабинки и разделить ее с Фризо.
Усевшись на диван, она шумно вздохнула, опустила недовольно кончики губ и отвернулась. Фризо было все равно. Он смотрел на плавно плывшую под полом, хорошо укатанную лыжную полосу и думал о предстоящем спуске. На конечной станции кабинка на мгновение остановилась, позволив пассажирам выйти, и тут же двинулась к повороту, чтобы начать обратный путь.
Флориан ожидал сразу за выходом, чуть вправо от тропы. Он стоял, облокотившись на лыжные палки, в шапочке и очках в пол-лица, и был неузнаваем. Фризо прошел бы мимо, если бы приятель не окликнул.
— Эй, Йохан! – позвал Флориан. Поднял очки и махнул рукой. Йохан – второе имя принца, которым называли его только самые близкие люди.
Флориан был одним из них. Они знали друг друга с детства, а с недавних пор и работали в одной фирме, составлявшей статистические отчеты и прогнозы по запросу правительства. Флориан был отпрыском немецкого дворянского рода и даже имел в жилах несколько капель голубой монаршей крови.
Именно из-за давней дружбы с ним Фризо чуть не записали в ряды представителей нетрадиционной сексуальной ориентации. Флориан имел субтильное телосложение, был чуть ниже ростом и красив на лицо. Совсем неарийский тип: темно-каштановые, от природы волнистые волосы и того же цвета глаза, обладавшие магнетической притягательностью, действовавшей одинаково на женщин и мужчин. Вот его легко было принять за гомо. Только Фризо отлично знал: в данном случае внешность обманчива.
— Ну как, не раздумал пощекотать нервы? – спросил Флориан с любопытной и, одновременно, хитрой улыбкой, заранее зная ответ.
— Конечно, нет. Показывай, какой склон предлагаешь опробовать. Только не как в прошлый раз — пологий, скучный и безопасный. На нем даже дети смогли бы кататься. Мы же не маленькие, по зеленым трассам давно не ездим. Не должны бояться немножко рискнуть, а? – Фризо озорно подмигнул.
— Знаю я твои «немножко», — с добрым ворчанием проговорил Флориан. – За тобой глаз да глаз нужен. Кроме черных спусков никаких других не признаешь. А если он еще ухабистый, то вообще мечта.
— Точно. Черный плюс могульный – испытание для настоящих мужчин.
— Специально для тебя нашел отличную трассу – называется Пикулин. Наклон 70%, длина более 3 километров. Категория – черная, как раз для таких сорвиголов как ты.
— 70% маловато. Хотелось бы опробовать крутизну в сто процентов, а то и побольше.
— Ты сумасшедший. Это все равно что съезжать с перевернутой кофейной кружки – почти вертикально вниз. Пикулин – тоже неплох. Я туда вчера ходил. Только посмотрел, съехать не решился. Там действительно опасно, стоят предупреждающие знаки.
— О чем они предупреждают?
— О возможных лавинах.
— Ерунда, перестраховываются. Что-то я никогда не слышал в начале апреля о лавинной опасности. Тут и снега-то мало осталось. Некоторые вершины вообще лысые стоят.
— Правильно. Но ситуация меняется на глазах. Из-за глобального потепления снег тает быстрее, чем обычно. Сверху образуется тонкая корка, под ней – рыхлая масса. Если корка треснет, больше не сможет удерживать нижние слои от движения. Рыхлый снег съезжает единым потоком вниз. Кстати, ты спасательное снаряжение захватил? Если с тобой что случится, меня же Мейбл убьет.
— Не убьет. Я захватил бипер. – Фризо показал прикрепленный к ремню аппарат размером с телефон. – Этого достаточно.
— А противолавинный мешок? У меня вот он, за плечами, как парашют. При первых признаках лавины дергаешь за шнурок, он раскрывается и окружает тебя, будто воздушной подушкой.
— Ни к чему мне. Только плечи оттягивать, — отмахнулся Фризо. – Да не думай ты о лавинах. Ничего с нами не случится. Мы же опытные горнолыжники. Не с таких крутых склонов спускались. Лавина нас не догонит!
Флориан неуверенно покачал головой. Он не разделял бравады друга, но показать себя трусом не хотел.
— Ну ладно. Пошли наверх. Или хочешь сначала попить кофе?
— Потом. Сперва съедем разок вниз, опробуем трассу. – Глаза Фризо загорелись нетерпением.
— Тогда следуй за мной. — Опустив очки на глаза, Флориан взялся за лыжные палки и тронулся первым.
Друзья пересекли поперек широкую трассу — аккуратно расчищенную и накатанную, протестированную на безопасность. Здесь было многолюдно, шумно: гиды обучали неопытных, взрослые – детей, кто-то спускался самостоятельно, кто-то снимал на камеру, кто-то загорал, оголив торс.
Толкотня и пологость – тоска для опытного горнолыжника. Прошли, не задерживаясь.
Вскоре вышли к другой трассе. Широкая, бугристая, она довольно круто уходила вниз и, свернув, скрывалась за деревьями. Начало ее было наглухо перекрыто деревянными барьерчиками, перед которыми возвышался плакат на двух реях с надписью черным по красному полю: «Пикулин, черная трасса». Под ним – объявление на щите «Трасса закрыта. Опасность лавин».
В другое время Фризо не обратил бы внимания на запрет. Но сейчас обойти или перелезть через ограждения возможности не имелось. В окне домика для спасателей недвусмысленно торчала фигура с переносной рацией «уоки-токи» возле уха — захочешь нарушить, схватят прежде, чем перелезешь через барьер. Пристыдят как непослушных детишек, вдобавок начислят штраф.
— Хорошая трасса, — сказал Фризо, оценивающе глядя на огороженный склон. – Похожа на «Диаболо» в Монтафоне. Жаль, что закрыта.
— Что будем делать? – спросил Флориан.
Фризо оглянулся. Поперечная лыжня, по которой они сюда пришли, двумя еле заметными, параллельными полосами уходила дальше в лесок. Людей на ней не видно, куда ведет — непонятно.
— Куда ведет лыжня?
— Не знаю. Может, к ресторану. Или к лыжной станции. Или к другому спуску.
— Пойдем посмотрим.
— Пойдем.
Теперь Фризо отправился первым – прокладывать путь в рыхлом снегу.
— В ноябре у Анжелик день рожденья, — рассказывал по дороге. — Подарю ей поездку в Шамони. Сходим на обзорную площадку, самую высокую в Европе. Ты там был?
— Нет еще.
— Впечатление – не описать. Стоишь, и дух захватывает. Ощущаешь себя властелином Земли. Долины, дома, машины — все далеко внизу. Карта в натуральную величину. Хочу, чтобы Анжелик тоже увидела. Она у меня шустрая. В папу пошла.  Спешит испробовать все и сразу. Виктория в этом смысле поспокойнее. Высоты боится. Но виду не показывает. Упрямая.
Лесок поредел и вскоре закончился. Лыжню преградила доска со стандартным предупреждением: «Трасса закрыта. Опасность лавин». Надпись была на английском и немецком, заканчивалась грозными восклицательными знаками.
Фризо владел обоими языками, прочитав, только усмехнулся. Отставил доску в сторону, проехал чуть дальше и остановился, повернув голову вправо.
Там лежала нетронутая, узкая, снежная дорога, по обеим сторонам которой уселись вроссыпь валуны разной величины, с неровными краями. Они походили на куски черного хлеба, кое-как разорванные руками и разбросанные по белой скатерти. Дорога выглядела пологой и неопасной… только первые метров сто. Далее она, вероятно, круто шла вниз, потому что следующая картинка, которую можно было разглядеть – деревня далеко в долине.
То, что надо.
У неопытного лыжника кровь застыла бы в жилах от страха. Только не у Фризо. Его кровь по-молодому забурлила от предвкушения.
Это только начало. Самое острое ощущение приходит во время спуска. Нет, не спуска, а полета, парения над землей — ощущение, знакомое каждому горнолыжнику.  Фризо его обожал, именно ради этого приезжал в горы.  Оно как наркотик – один раз попробуешь и захочешь испытать снова, несмотря на предупреждения и заслоны.
Все эти барьеры – для осторожных. Нужно уметь преодолевать себя. Раздвигать границы возможного чертовски увлекательно. Время от времени мужчина просто обязан поступать дерзко, бросать вызов окружению. Устраивать себе встряску, чтобы не закиснуть в житейском болоте. Моменты риска  придают жизни остроту, особый, пикантный вкус. Воспитывают характер.
Подъехал Флориан. Посмотрел вниз, и дыхание перехватило. Спуск не для новичков. Начальный участок трассы настолько извилист, что кажется — невозможно проехать, не задев обрывистых выступов и камней. Спуск по непроторенной лыжне требует исключительной ловкости. По непроторенной и извилистой – вдвойне. Предельная концентрация необходима, умение лавировать, сохранять баланс, чтобы не слететь с полосы на первом же повороте.
— Не хочешь сначала подъехать к обрыву, посмотреть – насколько склон дальше крут? – осторожно спросил Флориан. — Слушай, Йохан, что-то он не вызывает у меня доверия. Может, повернем назад?
— Нет.
Отступить, поддаться страху? Никогда. Ведь в том смысл. Проверить характер на стойкость, выйти победителем в соревновании с горой и собой. Интересно покорить лишь тот склон, который представляется недоступным. На который лыжник в здравом уме не рискнет даже посмотреть дважды.
– Эта трасса не «дикая». Посередине расчищена от камней, значит, ею пользовались. Если кто-то здесь уже проезжал, я тем более. Трасса не так сложна, как кажется. Лавируй, делай резаные повороты с малым радиусом. Ну, ты все это и сам знаешь.
— Согласен. Кто первый?
— Конечно, я, — сказал Фризо и вдохнул поглубже.
Голова опустела – ни мыслей, ни желаний. Прошлое забылось, будущее стало неважным. В настоящем осталось только то, что видел перед собой: высокогорный склон, манящий ступить на него, несмотря на крутой обрыв, ожидающий впереди. Или именно благодаря ему.
Не раздумывая долго, Фризо развернул лыжи, оттолкнулся и прыгнул на сверкающую, ненакатанную  поверхность.
Снег был рассыпчатым, неглубоким. Лыжи беспрекословно слушались хозяина, скользили без напряжения, гладко, будто по воде. Фризо лавировал между камнями — тренированно, автоматически, не думая. Успешно обогнув первые выступы, приготовился к прыжку с обрыва.
Самое главное – приземлиться мягко как кошка, на обе ноги, не завалившись на спину. Иначе падение неизбежно, что на крутом спуске чревато серьезной травмой, а то и гибелью.
У Фризо получилось. Приземлился классически – наклонился пониже,  сохранил центр тяжести посередине лыж, самортизировал суставами как пружинами.
Набирая скорость, он мчался к новому испытанию — узкому проходу между двумя скальными валунами, острыми выступами протянувшимися друг к другу. Место опасное. Слишком узкое, нельзя ошибиться в расчетах. На скорости трудно точно попасть в промежуток, который оставили для смельчаков два гигантских камня.
Не попадешь – столкнешься с одним из них. На решение — доли секунды Фризо прикинул возможности. Сомневаться, сворачивать, пытаться останавиться нельзя. Главное – спокойствие и отвага.
Узкий проход он преодолел… подпрыгнув.
Ух, повезло! Но расслабляться не время, спуск не закончен.
Хотя самое трудное позади. Приподняв голову, он увидел лежавшее впереди открытое поле, похожее на разлившуюся снежную речку, расширявшуюся книзу. Почти идеально ровное пространство, не исчерченное ребристыми буграми или пятнами валунов. Спуск упрощался, но был по-прежнему крут, не позволял заскучать на ходу.
Теперь Фризо ехал не напрягаясь — плавной «змейкой», на поворотах опираясь на внутреннюю лыжу, с ускорением разрезая воздух. Щеки выскребал шершавый ветер. В ушах нарастал гул. В теле образовалась невесомость.
Фризо весело представил – сейчас разбежится, оттолкнется от горы и взлетит в сверкающее бирюзой небо, такое яркое, что больно смотреть. А что, было бы здорово! Миг абсолютной свободы – его в конторе за компьютером не ощутишь.
Захотелось кричать от счастья, во все горло, так, чтобы услышали люди по ту сторону вершин.
Крепче сжав палки, Фризо улыбнулся. В тот же момент снежный покров впереди лыж треснул по всей ширине склона и начал съезжать, значительно его опережая. Лавина? Фризо не испугался. Он от нее убежит, потому что продолжает набирать скорость. В крайнем случае, они достигнут подножия вместе. А там он свернет в сторону, спрячется под скалой.
Но — ошибся. Он не видел, что сзади его догонял снежный вал весом в несколько тонн. Через несколько мгновений всклокоченная, плотная масса ударила в спину, сбила с ног и увлекла за собой. Очки слетели и потерялись в кутерьме. Снег залез в рот, в нос, зашиворот, под куртку, в перчатки. Он не нагревался и не таял. Наоборот — застывая, превращался в лед.
Когда кувыркание прекратилось, принц оказался погребенным под двухметровым слоем снега. В сознании. Боли не чувствовал, только тяжесть, давившую так, что даже глаза открыть не получилось. Последнее, что ощутил, была неподъемная, неподвижная, студеная масса, придавившая каменной плитой, не позволившая ни вздохнуть, ни пошевелиться…
Спасатели нашли Фризо через двадцать пять минут. Но мозг не живет без кислорода так долго. На месте удалось восстановить сердцебиение, однако, из комы он так и не вышел. В лучших клиниках мира врачи пытались помочь ему вернуться, но… не получилось.
Через год семья собралась на похороны.
— Мой брат говорил: не смотри с надеждой в будущее, у него всегда есть в запасе неприятные сюрпризы. Мы получили его в тот день, когда не стало Фризо. Но я уверен, он не хотел, чтобы семья тосковала вечно. Брат не забыт, он обретет свое место в памяти родных и друзей. В детях продолжит жить его светлая душа. Мир его останется с нами. А в сердце у меня будет жить благодарность за то, что до конца его короткой жизни я имел удовольствие называть Фризо братом…

Добавить комментарий